Надежда Большакова. Звонкозвонная Русь Есенина.

Как колокольчик золотой,

Он звонкой песней захлебнулся.

Так не кляни его за то,

Что на крутом пути споткнулся.

(Н. Рыленков. «Памяти Есенина»)

Сергей Есенин! Кто не знает этого имени?! Самый русский поэт начала XX века. И поэзия его самая звонкая, хотя время, в которое ему пришлось жить — «…время крутых поворотов в истории России» (Ю. Прокушев). Оно «помечено» и революционными баррикадами пятого года, и ленской грозой двенадцатого, пожаром мировой войны, и крушением самодержавия в феврале семнадцатого, и, наконец, октябрьским залпом «Авроры».

Колокол дремавший

Разбудил поля,

Улыбнулась солнцу

Сонная земля.

Понеслись удары

К синим небесам,

Звонко раздается

Голос по лесам...

(«Колокол дремавший…»)

Колокол, звон! Первое упоминание на Руси о них было найдено в Новгородской летописи еще в 1066 году. В начале XI века колокола уже имелись при храме святой Софии в Новгороде, при Десятинной и Ирининской церквях в Киеве, а также во Владимире-на-Клязьме, в Полоцке, Новгороде-Северском и некоторых других русских городах.

Колокольный звон в жизни Российского государства и русского народа становится одним из самых ярких черт, имеющих не только богослужебное значение, но и гражданское, особым, самостоятельным языком русской культуры. С давних времен колокольный звон являлся великой объединительной силой, поднимающей народы на защиту своей родины. Вслушиваясь в звон колоколов, обнаруживаешь, что каждый из них имеет свой собственный неповторимый голос, свою судьбу.

Есенин вырос под колокольные звоны. Поэтому, как бы ни захватывала молодого поэта стихия народных восстаний («Уже слышится благовест бунтов…» — «Пугачев», «Россия — страшный, чудный звон…» — «Ленин», его поэзия не стала плакатом, а стихи — лозунгами). Все его творчество проникновенно, искренне, звонкоголосо, колокольно! И главным глаголом времени Есенин выбирает глагол «звени»:

Звени, звени златая Русь,

Волнуйся, неуемный ветер!

Блажен, кто радостью отметил

Твою пастушескую грусть.

Звени, звени, златая Русь.

(«О верю, верю, счастье есть!»)

Читая его стихи, обнаруживаешь и совершенно новое определения звона. Его мы находим в стихотворении, посвященном Дню Святой Троицы — празднику, входящему в число двунадесятых праздников русского православия, в основе которого рассказ о сошествии Святого Духа на апостолов на пятидесятый день после Пасхи. Итак, обратимся к началу стихотворения поэта, имеющему сразу два варианта:

Троицыно утро, утренний канон,

В роще по березкам белый перезвон.

и:

Троицыно утро, утренний канон,

В роще по березкам зычный перезвон.

Видим, что заменяется только определение звона. «Белый перезвон» читателем может восприниматься и как образ чистоты звука, и как звенящая белоствольность берез, «зычный» — это уже характер. А вот в стихотворении «Ус» звоны у поэта раскрашены. «Красный звон» понятен — звон праздничный, часто употребляемый, но почему «синий»?

«Не белы снега по-над Доном // Заметали степь синим звоном. // Под крутой горой, что ль под тыном, // Расставалась мать с верным сыном.

«Уж ты, мать моя, голубица, // Сбереги ты ус на божнице; // Окропи его красным звоном, // Положи его под икону!»

Ответ находим в стихотворении «Иорданская голубица»:

Небо — как колокол,

Месяц — язык,

Мать моя родина,

Я — большевик.

Крепкий и сильный,

На гибель твою,

В колокол синий

Я месяцем бью.

Оказывается, все просто, Есенин ассоциирует «колокол синий» и «синий звон» с небом. Потому в стихотворении «Ах, как много на свете кошек…» и звезда у него «звенит голубая».

А какие образные определения он дает своим звонам в стихах! Звон — «тихий, раскованный» («Подражанье песне»), «пушистый» («Пушистый звон и руга»), «снежный» («Поэма о 36»), «ветряный» («Закружилась пряжа снежистого льна…»). И уже более привычный — «волховский» («Отчарь»), «звон побед» («Польша»), «монастырский» («Богатырский посвист»).

В поэме «Анна Снегина» Есенин заменяет привычное слово «звон» на новое «звень», и с этим возникают уже другие ощущения окружающей природы. То мы видим «приятную хладную звень», то «равнинную тихую звень».

Потому поэзия его звенящая, иначе не назовешь. И звоны в ней появляются, уже совершенно не связанные с церковными понятиями, как «звон твоей лампады» («О мед воспоминаний…»), они, если можно так выразиться, озванивают все вокруг: и «звон далеких лип» и «мед воспоминаний», и «крыл колосистых звон» («Инония»), и «звон сосняка» («Колдунья»), и «...звон поцелуя» («Отчарь»), и «перепельи звоны ветра» («Даль подернулась туманом…»). То он себя, а может, нас, спрашивает: «Зачем звенит песок?» («Зелёная прическа»); «косматый ветер» у него «рассыпал звонистую дробь» («Лисица») или «обгрызанный костыль» начинает звенеть в руке в стихотворении «Нищий с паперти». Следуя за его «звоном стропил» («Есть светлая радость под сенью кустов…») мы «в тишине ночной» слышим «звенящий голос жаб» («Исповедь хулигана»). Успокаиваемся «с ручейками тихозвонными» («Лебедушка»), «перезвонною волной» («Под венком лесной ромашки»), «звоном звезд насыпая уши» («По-осеннему кычет сова…»). И дожди у него «звонистые» («Старухи»), «и по кустам звенит капель» («Русь»), звенит, «как колос, с земли растущий снег» («Октоих»). И, «хотя перо не быльница, но в ним есть звон». «Отзвенел давно звеневший сад» («Золото холодное луны…») и «на гумне вперебой зазвенели цепы» («Молотьба»). В стихотворении «Прячет месяц за овинами…» весна у Есенина «серьги звонкие повесила», и «резче звон, прилипший на копытах» («Табун»). Звенеть поэт призывает гитару в «Руси уходящей» и «мать сыру землю» в «Небесном барабанщике». И слышится нам тоска в строках поэта, когда он обращается к себе со словами «прозвенит твой сон» («Проплясал, проплакал дождь весенний…»), точно в предчувствии своей трагической кончины. И все же, как бы то ни было, поэзия его вольная, душевная, звенящая, истинно русская поэзия — колокольная!

А теперь обратимся к его стихам, в которых речь идет о колоколах и колокольчиках. Колокольцы, колокольчики — одна из самых красивых страниц в истории русских колоколов. Колокольчик — открытая книзу металлическая чашечка с закрепленным внутри язычком — звучит только в подвешенном вертикальном положении. В России колокольчики — седелочные звонки, крепившиеся к седелке лошади,— известны с начала 30-х годов XIX века. В это время московские извозчики уже ездили с седелочными звонками, звон которых был негромким, но очень приятным. Недаром в старину его сравнивали с «малиновым звоном». И существовало самых различных колокольчиков великое множество. Более известные или ходовые: «дар Валдая», сибирские, новосибирские, гранные, гладкие, подшейные, гречушные, рыбацкие...

Колокольчик ли, дальнее эхо ли,—

Всё спокойно впивает грудь.

Стой, душа! Мы с тобой проехали,

Через бурный положенный путь.

(«Несказанное, синее, нежное…»)

О бубенцах же в России заговорили только в 50-х годах XIX века, когда вышел запрет на использование колокольчиков в ямщицком обиходе частными лицами. Тогда-то сообразительные ямщики и обратили свой взор на бубенчики, которых можно было цеплять под дугой лошадей, сколько душа пожелает.

Бубенец, бубенчик — это название пошло от костромичей, но со временем распространилось на огромной территории — от запада России до Урала и от Архангельской губернии до Белгородской, Воронежской и Саратовской.

Есенин же, пожалуй, один из немногих поэтов, кто в своих стихах отметил нижегородский бубенец:

Опять раскинулся узорно

Над белым полем багрянец,

И заливается задорно

Нижегородский бубенец.

(«Опять раскинулся узорно…»)

В поэме «Песнь о великом походе» бубенцы, которые у Есенина названы «колокольцами» звучат больше на частушечный манер:

По Тверской-Ямской

Под дугою вбряк

С колокольцами

Ехал бедный дьяк.

А чтобы не быть голословными, приведем народную частушку, как продолжение к стихотворному есенинскому куплету, которую могла бы спеть поэту рязанская молодка:

За рекой у бережка

Запрягают корюшка.

Золотой подзвоночек —

Приехал мой миленочек!

Скорее всего, музыкальность стихов Есенина и заключается в том, что, выросший в провинциальном городке на Рязанщине, он с молоком матери впитал в себя народную, песенную фольклорность Руси, ее частушечность.

И если отвлечься от содержания стихов поэта, то вполне можно представить, как лихой есенинский удалец тут же пропоет в ответ:

Слышишь — мчатся сани,

Слышишь — сани мчатся.

Хорошо с любимой в поле затеряться.

Ветерок веселый робок и застенчив,

По равнине голой катится бубенчик.

(«Слышишь — мчатся сани…»)

То же прочитывается и в стихотворении «Ямщик»:

Звоны резки, звоны гулки,

Бубенцам в шлее не счет.

А как гаркну на проулке,

Выбегает весь народ.

Народность стихов Есенина тем и определяется, что рождена не надуманными образами, а взятыми из жизни:

На лазоревые ткани

Пролил пальцы багрянец.

В темной роще, по поляне,

Плачет смехом бубенец.

(«На лазоревые ткани…»)

И в душе, и в долине прохлада

Синий сумрак как стадо овец.

За калиткою смолкшего сада

Прозвенит и замрет бубенец.

(«Закружилась листва золотая…»)

И еще один бубенец из «Небесного барабанщика»:

Разметем все тучи,

Все дороги взмесим.

Бубенцом мы землю

К радуге привесим.

А вот в стихотворении «Цветы» поэт обращается уже не к веселому бубенчику и не к поддужному колокольцу, а к колокольчику-цветку:

Ах, колокольчик! Твой ли пыл

Мне в душу песней позвонил...

Именно колокольчик позвонил в душу поэта своим мелодичным звоном, который у поэта и «среброзвонный» («Колокольчик среброзвонный…»), и «говорливый» («Не вернусь я в отчий дом…»). Колокольчик то «хохочет до слез» («Эх вы, сани! А кони, кони!»), то «плачет» («Сказка о пастушонке Пете...»). Но еще есенинские колокольчики и бубенчики — звездные:

Пролей, пролей нам над водой

Твое глухое ржанье

И колокольчиком-звездой

Холодное сиянье.

(«Пантократор»)

Шлея на кобыле —

Синь.

Бубенцы на шлее —

Звезды.

(«Преображение»)

А теперь вспомним есенинскую «Марфу Посадницу», в которой, рассказывая о героине свободолюбивого Новгорода, он рисует образ Марфы Борецкой на фоне вечевого колокола, выполняющем вполне самостоятельную, сквозную художественную функцию в поэме, роль лейтмотива:

Раскололся зыками колокол на вече,

Замахали кружевом полотнища зорние;

Услыхали ангелы голос человечий,

Отворили наскоро окна-ставни горние.

Как по быльнице тропинка пролегла;

А пойдемте стольный Киев звать!

Ой ли вы, с Кремля колокола,

А пора небось и честь вам знать!

Пропоем мы Богу с ветрами тропарь,

Вспомним белую попончу,

Загудит нам с веча колокол, как встарь,

Тут я, ребята, и покончу.

В разных стихах у Есенина колокола несут разную психологическую нагрузку. В поэме «Инония» мы слышим «лай колоколов над Русью грозный», в «Мечте» героиня поэта «с паперти под колокол гудящий» сходила «в благовонье свеч», в «Поэме о 36» «колокол бьет семь раз», а в стихотворении «Чары» «весне-царевне» колокола поют гимн. Что же касается колоколен, то поэт и их не обошел своим вниманием. В стихотворении «Сторона ль ты моя, сторона!» колокольня несет «медные мешки колоколов», а в стихотворении «Запели тесаные дроги…» у поэта «на известку колоколен невольно крестится рука». В стихотворении «Пугачев» колокольня голубая, а в «Метели» — рыдающая.

Конечно, здесь упоминаются далеко не все произведения, в которых у Есенина звучат колокола, колокольчики и бубенцы, но и этого изобилия вполне достаточно, чтобы мы утвердительно могли сказать: да, он поэт благовестный, воспевающий звонкозвонную Русь. Ведь еще в стихотворении «Пушкину» он мечтал, чтобы и его «степное пенье сумело бронзой прозвенеть», и оно действительно прозвенело.